Валерий Баринов: «Я не могу повторяться»

Отпетый мерзавец Хлебонасущенский из «Петербургских тайн», неудачник-реформатор в «Доме для богатых», гробовщик Якок из «Скрипки Ротшильда», директор школы по прозвищу «Шрэк» из «Ранеток», полковник Ноздрёв в «Кадетстве». Один из главных злодеев в российском кинематографе. Он начал сниматься в 1973 году и до сих пор остаётся одним из самых востребованных актёров. Народный артист России Валерий Александрович Баринов. Нам удалось поговорить с актером на съёмочной площадке нового телефильма «Анжелика», где он снова исполняет роль злодея.

На этот раз актер предстает перед нами в образе крутого мафиози Гольцова, которого постоянно сопровождает охрана, все перед ним прыгают на задних лапках, а он в ответ бесцеремонно ведет себя с обслуживающим персоналом. Главная героиня сериала Анжелика является его горничной  - ей приходится носить откровенный наряд и Гольцов по-хамски пристаёт к ней. И это ещё далеко не все злодейтсва, которые приходится выполнять Баринову в новой работе, но все подробности зрителям лучше увидеть собственными глазами, а пока побеседуем с Народным артистом о буднях и праздниках российского кинематографа.

Валерий Александрович, сейчас на телеканале «Столица» идут «Петербургские тайны», где Вы сыграли управдома Хлебонасущенского. В связи с этим такой вопрос: вам больше нравится играть в исторических фильмах или же современных?

Мне больше нравится играть хорошие роли, когда есть хороший текст, хороший материал. Меня может увлечь сюжет, а если плохо написаны диалоги, я их сам перепишу. Исторические фильмы тоже нравятся. К сожалению, сейчас, за редким исключением, снимаются исторические фильмы, в которых удаётся выдержать атмосферу того времени.

Вы переписываете тексты?

Почти всегда переписываю, особенно в современных пьесах. К великому сожалению, ушли мастера, которые владели искусством диалога, искусством написания пьес. Сейчас пьесы в основном многословны - мы в жизни так много не говорим. Если мы говорим много, мы пытаемся скрыть что-то. Так называемое «разговорное молчание» - сказать много и ничего не сказать.

Как вы относитесь к современным театральным постановкам?

Сейчас большинство авторов пытаются скрыть за так называемым «осовремениванием» своё неумение. Не надо осовременивать Достоевского или Чехова. Не надо, они современны всегда! Мне как-то сказал молодой драматург на программе «Культурная революция»: «Вы знаете, у меня такое ощущение, что я иду по кладбищу, и покойники цепляют меня за ноги, не давая пройти вперёд». Он имел ввиду Чехова, Достоевского, Гоголя. Я говорю ему: «Где вы видели такое кладбище? Эти люди не умерли, такого кладбища нет». Вот что надо понять - такого кладбища нет.

То есть вы отрицательно относитесь к тому, что сейчас вошло в моду ставить классические постановки на новый лад?

Нет, я не отрицаю саму постановку вопроса, я считаю, что художник имеет право на это. Например, в одном спектакле Гамлет возвращается в Данию в куртке лётчика - это режиссёр хотел показать, что люди вернулись с войны и оказались не нужны никому, что они всем мешают. И это оправданно. Когда меня хотят испугать или удивить по-плохому (а театральное искусство существует для того, чтобы удивлять зрителя), удивить каким-то изыском, не имеющим никакого отношения к замыслу, меня это раздражает, естественно. И раздражало всегда, не только сейчас.

А Вы сами играли в таких «осовремененных» спектаклях?

Я играю в спектаклях Камы Гинкаса «Чёрный монах» и «Дама с собачкой», где у нас масса условностей. К примеру, у нас скрипка - это пила. Мой герой - гробовщик и в нём соединились два таланта: он потрясающе делает гробы и потрясающе играет на скрипке. И поэтому, что бы он ни начинал делать, у него получался гроб. Это одно из самых трагических произведений - и в литературе вообще, и у Чехова в частности. Но эта условность никого не раздражает. Никто не думает: «А почему это у него вместо скрипки пила?» Или когда я смотрю спектакль Фоменко, где простынёй изображают речку, я верю, что это речка. Это речка! Вот это новшество, которое мне по сердцу, по душе, которое заставляет меня плакать и смеяться.

Вы снимались и в российском, и в советском кино. Есть различия?

Я снимался не только в советском и российском кино, я снимался в немецком, в японском, во французском кино. Различия, конечно, есть. Мы никогда не снимали так много сериалов. Один из первых наших сериалов, о котором вы сказали в самом начале, - «Петербургские тайны», который теперь называют классикой. Но, когда мы пришли работать к Пчёлкину, он сказал: «Мы снимаем мыло и вы должны это понять. Это будут смотреть только домохозяйки». Но, если вы посмотрите этот сериал, вы поймёте на каком чистом сливочном масле работали актёры. Советское кино не так торопилось. Не знаю, хорошо это или плохо. Я недавно снимался у французов (фильм «Le concert» - прим. автора) - там снимают по восемь-двенадцать дублей, одну-две сцены в день, хотя тоже торопятся. Мне не хватает тщательности, доработки, отточенности. Одним из моих первых многосерийных фильмов был «Строговы», его снимал большой художник Венгеров Владимир Яковлевич ещё в 70-е годы. Это снималось как полнометражное кино.

А современные сериалы?

К великому сожалению, сейчас сериалам не хватает  профессионализма, поэтому из серии в серию идут одни и те же ритмы, одни и те же манеры. Это плохо, на мой взгляд, но публика привыкла. В чём эффект сериала, где 200-300 серий? Люди привыкли к героям, это члены их семьи. Причём, если появляются новые лица, люди начинают раздражаться: «Ну что это, пришёл кто-то другой, а я уже привык, что каждый день приходит этот, мы с ним чай пьём, а тут другой пришёл...» У меня есть большие претензии к сериалам, хотя я сам в них работаю и готов отвечать за любую свою работу. В менталитете наших людей - доверять телевидению.  Новое поколение пришло, а мы всё равно привыкли верить всему, что говорят с экрана и пишут в газете. Сейчас я снимаюсь в «Ранетках», это считается детским сериалом, до этого снимался в «Кадетстве». Невероятные рейтинги были у «Кадетства». Почему? Там нет ни стрельбы, ничего. Не ахти какая литература, не бог весть какой сериал, а смотрели его много-много миллионов. Потому что мы с ребятами заговорили на их языке. Я почувствовал это на себе: дети не давали и до сих пор не дают мне прохода.

Сейчас Вы снимаетесь в новом многосерийном фильме «Анжелика». Чем он Вас привлёк?

Сама история достаточно любопытная, хотя не могу сказать, что я такого не играл. Когда мы поговорили с режиссёром, он на меня произвёл очень хорошее впечатление в серьёзности подхода, в понимании того, чем занимается. А это, к сожалению, сейчас не часто встречается. С удовольствием поработаю с человеком заинтересованным, с человеком, явно одарённым в этой области. Работать приходится много, но это моя профессия. Я должен делать то, что я умею. Но я не уверен в том, что умею это делать. Слава Богу, что я в этом не уверен. Правда.

Расскажите пару слов о своём персонаже?

Я взял себе за правило никогда не рассказывать о персонажах. Я снимаюсь за тем, чтобы включили телевизор, увидели моего персонажа и поняли о чём он. Если вы напишите, что это за персонаж, все скажут: «А, ну всё понятно». У Льва Николаевича спросили: «О чём Вы написали Анну Каренину?» Он говорит: «Понимаете, чтобы вам рассказать, о чём я написал Анну Каренину, я должен написать большую-большую книгу. И эту книгу я написал». Поэтому я не рассказываю о чём мой персонаж. Это наша профессиональная и коммерческая тайна.

У Вас бывают репетиции?

Репетируем только перед кадром, сейчас нет времени для репетиций. В советском кино репетиции были, это называлось «днём освоения». Когда я снимался у французов, там тоже не было репетиций. Был момент договорённости. Им очень важен первый дубль. Если снимают второй, он должен быть вариантным. Им важна свежесть восприятия, а самый первый дубль - он самый свежий. Мой любимый режиссёр (не буду говорить кто, мы с ним сделали много картин) любил репетировать, но плёнку жалел. Он говорил: «Вот так, как ты сейчас сыграл, ещё раз сыграй». А я говорил: «Всё, милый, не выйдет, я уже сыграл, я не могу повторяться». Даже театр, куда приходят, казалось бы, на одни и те же мизансцены, - одно из самых подвижных искусств. Театр умирает сразу же, как только рождается. Если завтра набрать ту же публику, я буду играть ту же пьесу, это будет другой спектакль, потому что уже прошли сутки. Вот я сказал сегодня: «Быть или не быть» и это умерло навсегда. Как время.

Интервью Натальи Кузнецовой, фото Олеси Лившиц (съёмки фильма «Анжелика»).